Консенсуса относительно того, как именно Россия должна была действовать осенью 2020 года, в Армении нет

На вопросы медиахолдинга «Иравунк» отвечает старший преподаватель Института международных отношений Национального исследовательского ядерного университета «МИФИ», эксперт информационно-консалтингового центра «Аксон» Юлия Котова.
  

 - Никол Пашинян в последнее время твердит, что в российско-армянских отношениях меняется устоявшийся статус-кво, и, собственно, та модель, которая была заложена  большим договором 1997 года, перестала быть актуальной. По-вашему, что может быть взамен, который устроит южнокавказские, скажем, амбиции России?

 
 - Прежде всего, я бы не смешивала политическую риторику и договорно-правовую основу отношений. Никол Пашинян говорит о трансформации российско-армянских связей в новой региональной ситуации, в условиях того, что армянское руководство определяет как «установившийся мир». Это не равнозначно заявлению о том, что Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи 1997 года утратил силу или значение. Армянский МИД по-прежнему называет его основным документом двусторонней договорной базы.

Другое дело, что этот договор был заключен в иной региональной обстановке. Тогда отношения в значительной степени строились вокруг вопросов безопасности. Сегодня наряду с вопросами безопасности все более заметное место занимают экономика, транспорт, энергетика, гуманитарные связи, образование и региональная связанность. Поэтому речь, на мой взгляд, идет не о поиске одной формулы «взамен», а о более дифференцированной модели, где каждое направление требует отдельного и предметного разговора.

И я бы осторожнее относилась к выражению «южнокавказские амбиции России». У любого государства есть интересы, ресурсы и ограничения. Южный Кавказ – это пространство, где пересекаются интересы не только РФ, но и непосредственно государств региона, Турции, Ирана, ЕС, США и др. Поэтому ключевой вопрос – смогут ли Москва и Ереван определить сферы взаимного интереса в изменившейся среде. Если новая модель отношений действительно формируется, то проявится она именно в способности сторон договариваться по конкретным вопросам и поддерживать эти договоренности на практике.

 -  Ключевой момент – в Армении есть определенное разочарование в России: это плохо, и в этом виноват не только Пашинян. Оно есть и в обществе – это показывает  социология, есть и в армянском политикуме. Как вам кажется, могла ли Россия вести себя по-другому в сентябре 2020 года, как союзник и гарант безопасности Армении?

-Я бы начала с того, что вопросы «могла ли Россия вести себя по-другому?» и «нарушила ли Россия союзнические обязательства?» – не одно и то же. В теории любое государство в кризисной ситуации может выбирать разные инструменты: активнее вести дипломатию, иначе выстраивать политические сигналы или, например, предлагать дополнительные меры сдерживания. Поэтому обсуждать альтернативные варианты российской политики вполне возможно.

Но российская роль в 2020 году не ограничивалась вопросом о выполнении союзнических обязательств. Москва непосредственно участвовала в поиске формулы прекращения войны. Итогом стало трехстороннее заявление лидеров России, Армении и Азербайджана от 9 ноября, которое прекратило боевые действия и зафиксировало новую конфигурацию на земле. В Нагорном Карабахе и вдоль Лачинского коридора был размещен российский миротворческий контингент, а в дальнейшем российская сторона участвовала в обеспечении режима прекращения огня, возвращении перемещенных лиц, обмене пленными и телами погибших, разминировании и решении гуманитарных вопросов. Это обстоятельство иногда теряется в сегодняшней дискуссии о 2020 годе. Одновременно стоит учитывать, что именно при российском посредничестве война была остановлена.

И я бы осторожнее говорила о единой позиции армянского общества. Консенсуса относительно того, как именно Россия должна была действовать осенью 2020 года, в Армении нет. За критикой российской позиции могут стоять очень разные представления об альтернативном сценарии – от более активной дипломатии до прямого военного вмешательства. А это принципиально разные формы и масштабы вовлеченности.

Поэтому, на мой взгляд, при оценке событий 2020 года важно учитывать несколько аспектов. Роль России не сводилась только к вопросу о союзнических обязательствах: Москва участвовала в дипломатическом урегулировании, а затем выступила посредником при прекращении боевых действий. Все эти обстоятельства необходимо учитывать, когда мы сегодня оцениваем российскую роль в событиях 2020 года.

 - Возможно ли в будущем членство Армении в НАТО? Как вы оцениваете дальнейшие развития в связи с членством Армении в ОДКБ, ЕАЭС и ЕС?
 

- Здесь невольно вспоминаются пушкинские строки: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». Но в международных отношениях сначала стоит определить, что действительно несовместимо институционально, а что лишь воспринимается как несовместимое в силу привычных геополитических представлений.

Прежде всего стоит разделять сотрудничество, стандартизацию и членство. Армения расширяет взаимодействие с НАТО и отдельными странами Альянса. Это уже факт. Республика проводит совместные учения, развивает военное образование, модернизирует вооруженные силы повышает их оперативную совместимость с вооруженными силами государств Альянса. При этом НАТО определяет отношения с Арменией как партнерство. Использование отдельных стандартов или участие в совместных учениях еще не означают политического решения о вступлении в Альянс. Здесь сразу же вспоминается пример Азербайджана. Баку также много лет сотрудничает с НАТО в сфере военной совместимости, оборонного планирования и образования. Однако его взаимодействие с Альянсом по-прежнему развивается в партнерском формате. Это хороший пример того, почему военно-техническую или оперативную совместимость не следует автоматически интерпретировать как движение к членству.

Поэтому в долгосрочной перспективе можно рассуждать о разных сценариях, но сегодня нет оснований говорить о сформировавшемся процессе вступления Армении в НАТО. Практическая повестка выглядит иначе: партнерство, оборонные реформы, обучение и повышение совместимости. Между всем этим и членством в военно-политическом союзе остается значительная политическая и институциональная дистанция.

С ОДКБ ситуация иная. Армения юридически сохраняет членство в организации, но фактически в ее работе сейчас не участвует. Поэтому главный вопрос здесь, на мой взгляд, уже не столько в совместимости ОДКБ с новыми партнерствами Еревана, сколько в том, каким реальным содержанием наполнен этот статус и как сами стороны видят его дальнейший смысл. 

В отношениях с Евросоюзом также важно различать сотрудничество и членство. Армения развивает европейскую повестку, оставаясь участницей ЕАЭС. Но полноценное членство одновременно в ЕС и ЕАЭС предполагает несовместимые институциональные обязательства – это признает и армянское руководство. Причем, напомню, что сама постановка вопроса о такой несовместимости возникла задолго до нынешней дискуссии вокруг Армении: еще в 2013 году руководство ЕС (в лице и Штефана Фюле, и Жозе Баррозу, и других еврочиновников) публично указывало на невозможность одновременно участвовать в Таможенном союзе и в глубокой интеграционной модели с Евросоюзом. Поэтому и заявление четырех государств ЕАЭС от 29 мая 2026 года с призывом определиться посредством референдума следует рассматривать прежде всего как отражение потребности в институциональной ясности. Если европейская повестка Армении когда-либо перейдет от сотрудничества к реальному вопросу о членстве, она неизбежно затронет обязательства страны внутри ЕАЭС. Разумеется, решение о том, проводить ли такой референдум, когда его проводить и какой вопрос выносить на голосование, относится исключительно к компетенции самой Армении и ее граждан. Но сама развилка от этого не исчезает: сотрудничество с двумя интеграционными пространствами можно совмещать достаточно долго, полноправное членство в обоих – нет.

Поэтому происходящее я бы пока не описывала как простой переход Армении из одного геополитического пространства в другое. Скорее Ереван стремится расширить круг внешнеполитических, экономических и оборонных связей и тем самым увеличить пространство для маневра. Но пределы такой политики становятся видны тогда, когда сотрудничество начинает превращаться в конкретные институциональные обязательства. И, пожалуй, именно в этот момент пушкинская метафора приобретает уже вполне практический смысл.

 - Можно ли считать подписание Соглашения об ассоциации с Арменией и Грузией победой Евросоюза в области публичной дипломатии?
  
 - Небольшое уточнение. С Грузией Евросоюз подписал Соглашение об ассоциации, включающее углубленную и всеобъемлющую зону свободной торговли. С Арменией в 2017 году было подписано Всеобъемлющее и расширенное соглашение о партнерстве – CEPA. Не буду на этом сейчас акцентировать внимание, но это разные по содержанию форматы. Поэтому я бы говорила не о «победе», а о соотношении символического эффекта и практического содержания.

Сам факт подписания документа, саммит и формулы о «новом уровне отношений» воспринимаются быстрее, чем конкретные обязательства и сроки их реализации. Это хорошо видно на примере первого саммита Армения – ЕС в мае 2026 года. Он стал заметным политическим событием, однако пакет документов был неоднородным: стороны подписали Партнерство по взаимосвязанности, парафировали рабочую договоренность с Frontex, был представлен отчет о визовой либерализации, а также переданы письма о намерениях. Причем Европейская комиссия прямо характеризует эти письма как юридически необязательные документы, закладывающие основу для будущего сотрудничества. Это не делает их незначимыми. Но между намерением, рамочной договоренностью и реализованным результатом есть дистанция. В этом промежутке и работает публичная дипломатия: политический образ результата нередко возникает раньше, чем сам результат становится ощутимым.

У CEPA есть вполне конкретное содержание – нормативное сближение и сотрудничество в энергетике, транспорте, государственном управлении и других сферах. Но, в отличие от соглашения с Грузией, CEPA не создало глубокой и всеобъемлющей зоны свободной торговли. Оно также не обеспечивало ни безвизового режима, ни перспективы членства Армении в ЕС. Визовая либерализация, например, развивается уже в рамках отдельного процесса и при выполнении отдельного набора условий.

Поэтому оценивать такие документы, на мой взгляд, стоит по простому критерию: что изменилось для государства, бизнеса и граждан спустя несколько лет после их подписания. Если за декларациями следуют инвестиции, доступ к новым рынкам, облегчение мобильности и инфраструктурные проекты, символический эффект получает практическое содержание.

 - Премьер-министр Армении Никол Пашинян заявил, что хочет обсудить в ходе ближайшей встречи с президентом России Владимиром Путиным вопрос концессии Южно-Кавказской железной дороги (ЮКЖД). Что может добавить лидер России к уже сказанному устами вице-премьера Оверчука,  что никаких объективных причин для продажи третьей стороне концессии компании ЮКЖД не существует?
 

- Я бы не стала прогнозировать, что именно может добавить Владимир Путин к позиции, уже озвученной российской стороной. В данном случае мне кажется более интересным сам предмет разногласий.

Формулировка об отсутствии объективных причин для изменения концессии неизбежно вызывает вопрос: объективных – с чьей точки зрения? Российская сторона исходит из действующего концессионного договора, вложенных инвестиций и профессиональной компетенции РЖД в управлении железнодорожной сетью. Концессия была заключена в 2008 году на 30 лет, поэтому для Москвы это еще и вопрос устойчивости долгосрочных договоренностей. У Еревана аргументация иная. Железнодорожная инфраструктура остается собственностью Армении, а правительство ставит вопрос о том, насколько нынешняя модель управления отвечает новым транспортным возможностям страны и перспективам ее включения в международные маршруты. Поэтому я бы не сводила эту дискуссию только к формуле «продать или не продать концессию третьей стороне». Предметом переговоров могут быть модель управления, инвестиционные обязательства, модернизация отдельных участков, условия доступа к новым международным маршрутам и гарантии интересов обеих сторон.

  В конечном счете железная дорога – это прежде всего инфраструктура. И содержательный вопрос здесь заключается не в том, кто сформулирует более жесткую публичную позицию, а в том, какая модель управления позволит использовать эту инфраструктуру наиболее эффективно, учитывая одновременно интересы Армении и существующие договорные права российской стороны.

 - Позиция Никола Пашиняна по 102-й базе формировалась поэтапно, но фактически приобрела законченный вид в этом месяце, когда он заявил, что военный объект на территории республики не имеет жизненно важного значения для её безопасности. Он лукавит, или это такое приглашение к торгу?
  
 - В политике не всегда полезно угадывать мотивы: «лукавство» и «торг» – слишком удобные объяснения, но они мало что говорят о сути происходящего. Гораздо важнее проследить, как меняется сама публичная постановка вопроса.

Еще в феврале этого года Никол Пашинян говорил, что у Армении нет планов или озабоченностей, связанных с присутствием 102-й российской базы. Сейчас акцент иной: база, по его словам, не имеет жизненно важного значения для безопасности Армении. По его словам, если Россия решит ее вывести, Ереван не будет возражать, а если Москва заинтересована в сохранении присутствия – армянская сторона готова это обсуждать. При этом Пашинян подчеркивает, что сама Армения вопрос о выводе базы не ставила. Формально здесь нет противоречия. Можно не инициировать вывод базы и одновременно не считать ее критически важной для национальной безопасности.

Я бы не стала воспринимать эти заявления Никола Пашиняна как свидетельство уже сформированной политической программы по отказу от существующей системы военно-политических связей. Политическая риторика и институциональная трансформация – все-таки разные вещи. Военное сотрудничество Армении и России складывалось десятилетиями и остается частью действующей системы двустороннего взаимодействия в сфере безопасности. Сегодня Ереван действительно стремится расширять круг партнеров и по-новому формулирует собственные представления о безопасности, однако выстраивание новых связей само по себе не означает автоматического демонтажа уже существующих механизмов.

Поэтому я бы смотрела не только на дискуссию вокруг самой 102-й базы, но и шире – на то, как в ближайшие годы будет трансформироваться российско-армянское военно-политическое сотрудничество в целом. Присутствие базы – лишь один из элементов этих отношений. Гораздо существеннее будет то, какое место Россия и Армения будут отводить друг другу в своих меняющихся подходах к региональной безопасности и какие практические механизмы взаимодействия при этом сохранятся или будут пересмотрены.

 – Прошел ровно год с подписания в Вашингтоне Трампом, Алиевым и Пашиняном соглашения о проекте TRIPP – Зангезурском коридоре. Практических шагов пока нет. Азербайджан строит мосты и дороги, но в Армении работы не ведутся. Что мешает проекту? 
 

- Здесь, пожалуй, стоит начать даже с терминологии, потому что она уже отражает различие подходов сторон. В армяно-американских документах речь идет о TRIPP – проекте транспортного маршрута на юге Армении, в Сюникской области. Азербайджанская сторона этот же участок будущего сообщения включает в более широкую концепцию так называемого «Зангезурского коридора». Поэтому стороны пока помещают один инфраструктурный проект в несколько разные политические и региональные координаты. Есть и более широкий политический контекст. Мирный договор Армении и Азербайджана по-прежнему парафирован, но не подписан и не ратифицирован. Это само по себе не препятствует технической подготовке TRIPP, однако столь масштабный трансграничный маршрут неизбежно зависит от устойчивости общего политического урегулирования.

Говорить, что за год не произошло ничего, было бы не совсем точно. Армения и США подписали рамочное соглашение по TRIPP. Готовится создание совместной TRIPP Development Company, в которой американской стороне будет принадлежать 74%, Армении – 26%. Совет директоров американской DFC уже одобрил создание соответствующей структуры. Инженеры американской AECOM несколько раз приезжали в республику и обследовали территорию будущего маршрута для проектирования железной дороги и другой инфраструктуры. То есть проект вышел за рамки политической декларации, хотя до стадии полноценного строительства пока не дошел. Рамочное соглашение, к слову, уже закрепляет принципиальную позицию Еревана: Армения сохраняет суверенитет и юрисдикцию на всем протяжении маршрута. Однако одно дело зафиксировать эти принципы в документе и другое – превратить их в работающие повседневные процедуры транзита. Речь идет о пограничном и таможенном контроле, обмене данными, досмотре грузов, работе операторов и ответственности различных участников. Поэтому вопрос заключается не только в строительстве нескольких десятков километров железной дороги. Не менее важно, частью какой транспортной архитектуры станет этот маршрут, какие потоки по нему пойдут и на каких правилах он будет функционировать.

На мой взгляд, проект не выглядит нежизнеспособным. Южный Кавказ исторически уже существовал как взаимосвязанное транспортное пространство, прежде всего в советский период. Тридцать с небольшим лет закрытых коммуникаций – серьезный политический срок, но сравнительно небольшой период в истории региональной инфраструктуры. Поэтому я бы не удивлялась, если TRIPP в той или иной форме будет реализован. Но в подобных проектах проложить дорогу зачастую проще, чем договориться о правилах ее работы. И именно правила – суверенитет, таможня, безопасность, управление и ответственность сторон – пока остаются наиболее сложной частью проекта.
  
 - Пакистан, Турция, Саудовская Аравия создали военный союз. Как это грозит Южному Кавказу и России?
 

- Я бы, пожалуй, осторожнее использовала слово «грозит». Пока правильнее говорить о том, что появление нового оборонного формата меняет и без того достаточно сложную конфигурацию связей вокруг Южного Кавказа.

Мекканское соглашение предусматривает принцип коллективной обороны и уже начинает институционализироваться: создан соответствующий политико-оборонный комитет, предполагается постоянный секретариат и дальнейшее взаимодействие в оборонной сфере. Но наличие такой нормы еще не позволяет автоматически судить о том, как участники поведут себя в конкретном кризисе. Для примера, статья 5 НАТО за всю историю Альянса применялась только один раз, после 11 сентября 2001 года, и она оставляет за каждым государством выбор формы необходимой помощи, которая не обязательно должна быть военной.

Для Южного Кавказа значение нового соглашения прежде всего связано с Турцией. У Анкары уже существуют оформленные союзнические отношения с Азербайджаном. Шушинская декларация предусматривает консультации и взаимную помощь в случае угрозы или агрессии, а Баку параллельно поддерживает тесные оборонные связи с Пакистаном. Поэтому появление дополнительного механизма между Турцией, Пакистаном и Саудовской Аравией объективно становится еще одним фактором, который государствам региона необходимо учитывать. Но я бы не стала автоматически переносить обязательства нового соглашения на Азербайджан. Баку его участником не является. То есть тесные отношения Азербайджана с Турцией и Пакистаном сами по себе не означают, что механизм коллективной обороны трех государств распространяется на Южный Кавказ.

Для Армении эта новая конфигурация представляет интерес прежде всего потому, что два участника соглашения – Турция и Пакистан – имеют давние и тесные связи с Азербайджаном. Но и здесь ситуация постепенно меняется. В августе 2025 года Армения и Пакистан впервые установили дипломатические отношения, а в сентябре 2026 года первый пакистанский посол уже приступил к работе с армянской стороной. Иными словами, я бы не рассматривала нынешнюю систему отношений как окончательно сформировавшуюся и неизменную.

Для России непосредственной военной угрозы из самого факта появления этого соглашения я пока не вижу. Скорее его значение состоит в том, что вокруг Южного Кавказа возникает еще один самостоятельный механизм военно-политического взаимодействия, который Москва должна учитывать наряду с уже существующими форматами. Конфигурация сил и связей вокруг Южного Кавказа меняется и становится более сложной. Мекканское соглашение – один из признаков этого процесса, но делать из него уже сегодня новую определяющую конструкцию региональной безопасности, на мой взгляд, было бы преждевременно.

Беседу вёл Саркис Саркисян

Подпишитесь на нас также в Telegram։

Загрузите приложение Iravunk и всегда будьте в курсе событий: